Влад Павлович
Яд, сводящий с ума

И часто говорили между собой по-французски.

— Полноте, милый кузен, — морщился мистер Август. — Мы — граждане Соединённых Штатов Америки и, следовательно, должны говорить на английском языке. В противном случае нас никто не поймёт, и мы в один прекрасный момент рискуем оказаться в весьма неловком положении…

Мистер Джулиан лишь фыркнул. И отвернулся, и стал смотреть на отчаливающий от пристани бостонский пароход.

А мистер Август тихонько погладил по плечу своего сына, худенького остроносого юношу в маленьких круглых очочках.

— Не бойся, Патрик! Мой кузен, хоть и чрезмерно горяч, но также и отходчив. Видишь — он уже не сердится!

Патрик вздрогнул в последний раз. Бросил последний взгляд на широченную спину Джулиана, кивнул, сжал узкие плечики, подхватил портфель, битком набитый книгами, и, выставив острые локти, устремился в каюту.

Мистер Август был адвокатом в Бостоне, Патрик недавно закончил Звериный Гарвард, и теперь они оба возвращались в родной замок.

— Мой сын изучал экономику и юриспруденцию, — пояснил Август. — Вы знаете, что это такое, юный месье?

Честер важно кивнул. В конце концов, он учился в школе, читал книги и знал уже довольно многое.

Что касается Джулиана, то неизвестно откуда он прибыл и чем занимался ранее — сам он об этом не говорил, а спрашивать его никто не осмеливался.

Едва колымага отвалила от берега, как он напустился на Шкипа. Разорался, объявил, что, если эта посудина не пойдёт быстрее и не станет дымить чуть тише, он лично, вот этими руками — и сунул под нос старику здоровенную волосатую лапищу — вышвырнет его за борт.

— Милостивый государь, — тихо сказал разошедшемуся буяну Август. — Помнится, вы ещё в Бостоне ругали наших арендаторов, утверждали, что они совершенно не знают благодарности и не помнят оказанные им услуги… Так за что им нас благодарить? За вашу ругань?

Услышав это, Джулиан со свистом выпустил из утыканных чёрными волосами ноздрей воздух и захрустел кулачищами. Но больше к Шкипу не приставал. И вообще, оставил всех в покое, даже безответную миссис Вуд и её болезненных детей — Шустрика и Тростинку.

Но, как оказалось, лишь до поры до времени…

— …Проклятые арендаторы… — Джулиан даже булькал от переполнявшей его злобы. — Грязная, дикая, глупая, неблагодарная чернь!.. Ну ничего, — он стал засучивать рукав пиджака, — наконец-то я преподав вам урок…

Бедный углежог! Отступать ему было некуда: за спиной громоздилась гора ещё горячего, дымящегося угля, слева причал обрывался прямо в воду, а справа стояли Шкип и Марвин. Несчастный метнулся туда-сюда, да так и остался на месте, вжав нечёсаную голову в плечи.

Литой кулак Джулиана взвился в воздух…

— Немедленно прекратите!

Честер впервые услышал, как мистер Август повышает голос.

Тонкими пальцами он схватил занесённую руку Джулиана — и, хоть и с трудом, но удержал её.

— Извольте не трогать наших арендаторов! Именно они приносят нам доходы, которые вы так успешно проматываете. Ведь за этим вы вернулись — чтобы выклянчить ещё денег?

Глаза Джулиана метали молнии. Из широкой груди вырывалось хриплое дыхание. Крупный красный нос дрожал и был готов лопнуть от прилившей крови. Казалось, ещё немного — и огромного бурундука хватит удар.

— Возвращайтесь на судно, — продолжал адвокат, — и я бы на вашем месте вёл себя, как говорят в народе, тише воды ниже травы. В особенности — с несчастной Анжелик!

Глухо ворча, буян удалился, взмахивая испачканным плащом, словно белым флагом. Па полпути он вдруг резко обернулся, метнул глазами свирепую молнию в сторону всё ещё вжимающего голову в плечи углежога, но потом так же резко шагнул на прогнувшийся под его немалой тяжестью трап.

Патрик, впервые за всё плавание вышедший из каюты и пристроившийся с книжкой на батарейке, испуганно метнулся в сторону. Но Джулиан не обратил на него ни малейшего внимания; по своему обыкновению, он встал на корме у борта и уставился куда-то вдаль.

— Ну и фрукт… — вздохнул Шкип и сокрушённо помотал головой. — Не гневайтесь, ваша дворянская светлость, но таких ещё поискать надо!..

— Полноте! — усмехнулся мистер Август. — Дворянские титулы в нашей стране не имеют силы. Так что никакой я не дворянин. И уж тем более не король…

* * *

— Вернулись, милые мои! Вернулись, красавцы! А я уж так соскучился, так соскучился!..

Сначала Работяга Вуд раскрыл объятья детишкам; радостные Шустрик и Тростинка тут же с воплями повисли на нём. А потом настала очередь жены.

— Что ж вы не написали, что у вас нет денег? — укорил он свою залившуюся слезами половину. — Я бы уж чего-нибудь сообразил. Я ж ещё зарабатываю, да и в долг взять можно — уж мне-то дадут… — и вздохнул, совсем по-стариковски. — О-хо-хо!..

В его густой смоляной бородище серебром сверкнула сединка…

…Шустрик и Тростинка проболели всю зиму и всю весну.

Вскоре после Рождества у Вудов кончились припасы. И мама отправила детей в лес, поискать оставшиеся с позапрошлого года беличьи тайники. (Всем известно, какие белки забывчивые — спрячут на чёрный день где-нибудь добычу, а потом и забудут про неё…) Хоть и старые, но, кто знает, вдруг среди горы гнилья обнаружится пара-тройка годных в пищу орешков.

Переходя замёрзший ручеёк, они не сразу услышали предательский треск непрочного льда. А когда, наконец, услышали, было поздно…

К счастью, мимо проходил сосед, собиравший дрова. Услышав отчаянные крики тонущих детей, он не мешкал ни секунды. Одним махом вырвал из ножен длинный тяжёлый нож, из тех, которыми обычно шелушат шишки, одним махом всадил его в затвердевший снег, в мгновение размотал прихваченную на всякий случай верёвку, привязал одним концом к ножу, а другим — к своему поясу и осторожно пополз по льду к зиявшей неподалёку полынье…

Поздней осенью, когда река покрывается льдом, звери вытаскивают свои лодки на берег и крепят к ним лыжи. Двойная польза: и лодка не валяется всю зиму мёртвым грузом, не занимает место, и прокатиться можно — хоть по делам к соседям, хоть просто так, ради развлечения. Только нужно поставить парус попрочнее, чтобы не сорвало ветром, да самому стараться не зевать на поворотах.

Вот на такой лодке с лыжами и домчали чуть живых Шустрика и Тростинку до города Санфлауэр. И вовремя; как сказал доктор, ещё час промедления — и было бы уже поздно…

— …Воспаление лёгких… — кротко вздохнула мама-мышь. — А потом — ещё и скарлатина…

…Прихваченные с собой деньги — все семейные сбережения — скоро кончились. Хлопотунья Вуд устроилась на работу в той же больнице, где лежали её детки; днём она стирала бельё в прачечной, а вечером мыла полы. Жила она там же, при больнице, в подвале, в крошечной каморке, деля её ещё с двумя мышами-санитарками и важным крысом-фельдшером…

— Потом он, слава богу, съехал на отдельную квартиру… — сказала она. — И жить стало попросторнее…

И, помолчав, добавила:

— Всё хотела купить моим деточкам винограду… Те две медсёстры всё болтали, что виноград против простуды — лучшее лекарство. Да разве его укупишь… — и тяжело вздохнула.

Работяга Вуд молча взял её загрубевшими от тяжёлой работы пальцами за мягкий подбородок.

— Ну что ж ты так вздыхаешь, милая моя! Всё ж хорошо закончилось!.. Детишки, благослови их святой Николай, здоровы, ты здорова, я ещё здоров, значит, будем жить! А деньги… да и тьфу на них — ещё заработаем!..

И все четверо, обнявшись, неспешно зашагали к видневшимся неподалёку от берега лачужкам. Хлопотунья что-то тихонько говорила мужу; он слушал и кивал крупной кудлатой головой.

И вдруг Шустрик спросил отца, да так громко, что было слышно всем:

— Папа, а я пойду в школу?

— О как! — удивился отец. — А с чего это? Раньше ты вовсе не говорил о школе…

И мальчик серьёзно ответил:

— Я хочу научиться читать. Я хочу читать книги.

* * *

Чёрные Камни возвышались прямо по курсу — беспорядочное нагромождение крупных валунов, у подножия которых бились пенные волны. Здесь плоская равнина заканчивалась; местность становилась всё более и более всхолмленной, а далеко-далеко на севере поднимались окутанные туманом горы.

Колымага прошла половину пути до родной деревни Честера. Казалось, даже сам паровой двигатель это знал и теперь радовался скорому возвращению домой, деловито пыхтел и весело двигал блестящими шатунами.

— Подкинь угольку, Марвин! — скомандовал Шкип, вертя штурвал. — Не жалей, больше подкинь! Скоро будем дома…

Мокрый до нитки Марвин, пыхтя не меньше самого паровика, швырнул полную лопату в пышущую жаром топку.

На палубу вышел мистер Август. Прищурив подслеповатые глаза, всмотрелся вдаль.

— Скоро замок д’Окмон, — заметил он. И обратился к Шкипу: — Не забудьте нас там высадить, уважаемый!

— Доставлю в наилучшем виде! — с самым залихватским видом отозвался старый шкипер. — Эх, хорошо идём!.. Сдаётся, ещё не стемнеет, как мы доплюхаем до деревеньки нашей… — и добавил, немного погодя: — Если, конечно, погода не испортится…

Отец Честера говорил в таких случаях коротко и ясно: накаркал…

Едва колымага оставила за кормой Чёрные Камни, как небо стало стремительно темнеть. Гигантская свинцово-чёрная туча стремительно наплывала, словно собиралась раздавить и лес, и реку, и даже далёкие горы своей непомерной тяжестью. Поднялся ветер, швырнул в воздух тучи лесного сора, рванул древесную листву и, победно взвыв, понёсся над рекой.

— Вот нелёгкая!.. — закряхтел Шкип, пытаясь удержать на фарватере сносимое к берегу судёнышко. — И какой чёрт меня за язык тянул… Марвин! Ещё угля!

Второй порыв ветра наклонил колымагу так, что она зачерпнула бортом воды. Марвин выронил лопату, всплеснул толстыми руками и побежал на нос за ведром.

— Потом вычерпаешь! — заорал Шкип. — Машину, машину крути!

И добавил, утирая со лба струящийся ручьём пот:

— Дойти бы до Штормовой бухты!.. Хоть бы дойти до Штормовой бухты!!!.. Там можно переждать…

Марвин уронил теперь уже ведро; отчаянно гремя, оно покатилось по палубе. Бросился к машине, схватил лопату и принялся кидать в топку уголь.

Двигатель надрывно завыл, резко бросив колымагу вперёд, но тотчас захрипел, закашлялся, окутался струями пара. Шатуны, до этого момента исправно ходившие вверх-вниз, почти остановились.

— Твою ж мать… — плаксиво запричитал Марвин.